|
|
Эти дни во Флоренции как бы повторяли для обоих времена молодости, как бы побеждали само время — побеждали и страшное пережитое российское.
Таня покорно ходила, покорно смотрела и одобряла, но утомлялась, и для нее это было, конечно, не то. И Глеб и Элли вполне понимали, что держать ее долго в таком мире нельзя.
И они тронулись на тихую жизнь в Барди, близ Генуи.
Рыбацкий этот поселок, на берегу моря открыли революционеры царских времен.
Некогда русский писатель поселился недалеко, в Сори, вокруг него стали ютиться более молодые, так и отпочковалась некая горсть для Барди, понравившееся чудесным в Саратове (редкость на генуэзском побережьи), простотой рыбацкого населения, прелестью окружающих гор в лесах, мирно благоухавших. Немирные русские, вроде тех, что в бандитских шляпах разгуливали по Арбатам и чьи шрифты, прокламации прятала Элли у себя в московском диване — именно они и поселились среди Лигурийских рыбаков, понемногу привлекая к себе и других.
Глеб и Элли бывали здесь и до войны, Барди любили как итальянское Прошино. Странный быт изгнанников был им знаком. Помнили «каторжную виллу»: высоко, в виноградниках и оливках, целая компания русских сняла большой дом — все они вместе бежали из Бутырской тюрьмы: времена довольно таки простодушные! С ними бежала и их надзирательница. И над Барди, среди виноградников, пред дивным видом на море, основали они как бы коммуну. Только не трудовую. Трудиться не приходилось — их поддерживали со стороны, а они, как и все эмигранты в Барди, вели жизнь праздную, достаточно горестную и неврастеническую.
Но подошла революция. Сколько восторга, надежд! Барди опустело. Все, кто выжили — почти
сплошь народники — уехали в Россию, сначала в опьянении успеха, а потом чтобы вновь познать прелесть борьбы с прежними своими соперниками по революции: но не такими противниками, совсем не такими, в каких прежде бросали бомбы. И Сибирь, лагеря, стенка вновь выросли перед ними в небывалых размерах.
Из прежнего населения Барди остался один Эдуард Романыч, давний знакомый Глеба и Элли, литератор народник. С этим Эдуардом Романычем Глеб и списался. Он нанял им целый этаж в доме синьоры Джулии, несколько выше здания станции.
Джулия, полная и благодушная итальянская mamma, встретила их как своих, давно знакомых. По настоящему знакома она и не была, но это russi, amici del signore Edoardo, русские же находились здесь вообще на хорошем счету: странные люди, конечно, но простые. Иногда шумные, много пьют, но вполне обходительные и часто добрые — такой же, приблизительно, взгляд был и у русских на обитателей Барди.
— Я помню синьору, говорила Джулия, ласково
блестя карими глазами: еще до войны. Но тогда у
синьоры не было дочери.
И отворив во втором этаже ключей дверь, ввела в просторную светлую квартиру окнами на дорогу, на станцию и за ней море.
— Ах, прелесть!
Элли чувствовала в себе самой кипение итальянской крови. В глазах, в улыбке синьоры Джулии было для нее нечто от собственной mamm'ы с Земляного вала. Море как будто бы ей принадлежало — в сиреневой его тишине был тот мир, какого и надо ей было. Когда Джулия привела ее в кухню, и объясняя по хозяйству отворила окно, выходившее в другой, горный, садовый и лесной мир, и оттуда потекло сладкое благоухание лимонных и апельсиновых дерев, смешанное с запа
хами овощей в огороде, а издали донеслось веяние смолистых лесов, Элли даже ослабела от блаженного ощущения отдыха и какогото райского привета.
— Да, да, molto grazie, бормотала бессмысленно, и
не очень-то слушала объяснения Джулии где шкафы
для белья, где посуда, как затапливается плита. Это всё
не было важно. Но здесь Италия, а не герр Бунге. За
небрежение кухонное тут никто не осудит.
Обзор хозяйства закончился указанием на укромное место — Джулия распахнула дверцу и перед некиим мраморным сидением с торжеством заявила:
— Liitrina in^lcse!
Это была гордость виллы, недавно проведенная канализация. И в подтверждение слов мощно дернула она за рукоятку, мощный ток воды, как в фонтане Треви, вскипел в раковине и омыл каррарский мрамор.
Въехали и разместились быстро. Всё пришлось сразу к месту и уже через час и Элли и Таня чувствовали себя дома. Глеб раскладывал свои книжки, рукописи. Таня поставила на комод с раковинками московский образок Николая Чудотворца, а рядом перышко из Вероны. Тут же, в коробочке, земля Москвы и Флоренции — всё в порядке.
— Таня, у нас нет сахару! Пойдем, купим... тут где-то близко, я помню... такая лавочка, синьоры Кармелы.
— Идем, чудо мое.
Лавочка Кармелы оказалась действительно через дорогу.
— Погоди, Таня, как это по-итальянски? Ну,конечно, zucchera, вроде как по-немецки. А ку
сковой?
Таня скромно заметила, что по-итальянски еще ничего не знает.
— Ах, конечно, я просто сама стараюсь вспом
нить...
И в момент, когда входили в лавочку, Элли вдруг просияла. — Вспомнила, вспомнила!
Теперь Кармелы, некрасивой итальянки с усиками уже не было. Ее дочь, тоже с тенью на верхней губе, приветливо им улыбалась.
— Signorina, prego... zucchera... in pezzi...
От прилавка обернулась к ней лицом худенькая высокая девушка с миндалевидными темными глазами, тонким носом без переносицы, как на этрусских вазах. Когда увидела Элли и Таню, по лицу ее пробежало нечто, как бы тень облака, и когда тень прошла, открывая прошлое, вдруг сдавленным, приятным, но и неуверенным голосом она сказала:
— Elena?
— Мариуччиа! Это я, Elena, милая, мы опять здесь...
Пред глазами Кармелиной дочери Элли и Мариуччиа обнимались и целовались.
Да, это и была та тоненькая девочка Мариуччиа, что с давних времен приросла к русским. Жила некогда с бабкой, fratello служил в Специи, а в конце концов просто она сиротка. Около наших народников прижилась как бы дочь полка. Понимала по-русски. Некая Леечка выучила ее читать, она вовсе овладела языком, говорила лишь с милым итальянским акцентом. И забираясь на гору Сант Анна, пред сиреневым морем читала она вслух Леечке Толстого.
Глеб и Элли хорошо ее знали, одно время, когда Элли носила Таню во чреве, Мариуччиа даже служила у них, помогала на вилле. И теперь вот тут...
— Ну как? Что? Хорошо живешь? Замужем?
— No, no, Elena, сага...
— Да ты по-русски ведь говорила? Мариуччиа засмеялась.
— Да, прешде... теперь забивать стала.
— А это дочь моя, Таня, ты ее никогда не видала.
— Oh, che bella fanciulla... А муш?
Элли подтвердила о Глебе.
Таня была смущена, но поняла, что ее одобряют. Мариуччиа со своим длинным и тонким носом, этрусским профилем ей очень понравилась.
Волнуясь, перебивая друг друга, перескакивая с одного на другое бессвязно они болтали — Элли и Мариуччиа.
— Senta, сказала, наконец Элли: мы тут рядом у
Джулии. — Пойдем к нам, расскажешь про себя...
Мариуччиа подобрала свою сумку с покупками и сказала, что сейчас не может, должна идти кормить бабку — всё еще она жива, хоть и полупарализована.
— А как можно будет, то сейчас же... vengo subito.
— Да, непременно. Слушай, Мариуччиа, а твой брат?
Мариуччиа опустила голову.
— Morto. Убит на войне...
Голос ее дрогнул.
— Я одна теперь. Что поделаешь. Бабушка совсем
старая. Не слышит. С ней почти нельзя говорить.
Она опять улыбнулась, как бы через силу. Кивнула Элли, загрубелой рукой нежно провела по голове Тани и быстрой, изящной, как бы древней походкой предков с этрусских ваз, удалилась.
Элли была взволнована. Барди точно бы раскрывалось. Выпускало былое. Ощущение это усилилось, когда поднявшись к себе увидала она в столовой Эдуарда Романыча.
— Батюшки! Вот чудно! Милый, здравствуйте...
Это моя дочь.
Эдуард Романыч, маленький, волосатый старичек в чесунчовом пиджачке, в очках, пожимал ей руку.
— Извините, что не встретил. Никак не мог, никак.
Нельзя, даже для такого случая.
В Барди считался Эдуард Романыч вроде алхимика, колдуна и великого знатока болезней. Нынче ему пришлось идти за три километра в горы; девочка одна обварилась, он мазал ей маслом ножку и заговаривал ожог.
— Ничего не поделаешь. Знаете, туда в ущелье, на
верх. Там одна casa такая, синьоры Лукреции. Вот дев
чонка и дала маху, пришлось ее подправлять. Лукре
ция говорит: «Я докторам не верю, а вот если синьор
Edoardo захочет, сразу бамбину вылечит».
Джулия, помогавшая нынче, для первого дня, обратилась к Элли.
— Синьор Edoardo очень хорошо помогает. У нас
все его тут зовут.
Эдуард Романыч притворно хмурился.
— В Италии медицина не совсем на высоте. По
смотрели бы вы их деревенских врачей. Предлагаю использовать
Джулия поставила фиаску темнотяжеловатого Ваrolo. Спагетти и курица, горгонзола из Генуи - всё должно было согревать путников, подымать, веселить встречу. Оно так и вышло. Все были в духе. Даже Таня, трудней других привыкавшая к чужому, шепнула матери: «мне тут очень нравится», — она всего не договаривала, да и не могда бы словами передать, но простота, простор, что-то домашнее в этой вилле казалось знакомым — не возводило ли незаметно и ко временам Прошина?
Глеб охотно вкушал Barolo и чокался с Эдуардом Романычем. Элли рассказывала, как она встретилась с Мариуччией.
— Хорошая девочка, говорил Эдуард Романыч. —
Нелегкая жизнь. В работе, в работе... Замуж не вышла,
всё с этой бабкой. Постоянно вспоминает наших рус
ских, которые тут жили. Кажется... это лучшее было
для нее время.
Разговор перешел на русских. Вспоминали общих знакомых, прежнюю жизнь.
|
|
|