|
|
Собачка вскочила, обняла ее, стала целовать и
вдруг заплакала.
— Когда я маленькая была и жила в вашем доме
с Глебом, Лизой... я ведь ничего кроме добра от вашей семьи не видела, ни от тебя, ни от дяди Коли... Усты, шахта, «генварь»...
Мать слегка улыбалась.
— Тише, тише, задушишь...
— Тетечка, ты всё тут бросишь, в этом твоем Прошине, переедешь ко мне в Москву. Ты будешь в моем
доме как у себя. Я чувствую это, я знаю. Я так нынче молилась, знаешь, ведь я чуть не погибла вчера, но это рассказ отдельный. А теперь ты мне скажи: ты ведь к нам переедешь? Правда? Не будем у них выклянчивать угол, какую-нибудь корову? Ты переедешь?
Она действительно тискала «тетечку» в объятиях. Натура ее, как море при сильном ветре, расколыхалась. В ней сливалась молитва со слезами, умиление и негодование, всё вместе, всё давало некую бурную музыку.
— Посмотрим. Там посмотрим. Спасибо тебе за
всё, говорила мать.
Успокоившись несколько, за чаем Собачка рассказывала, почему именно так запоздала. Мать как всегда сидела за самоваром. Ксана теперь присутствовала, неотрывно глядела на рассказчицу.
— Ты понимаешь, как помочь простате, выезжаем мы с Кимкой
вчера из города, день был ничего себе, серенький, так,
в поле немножко подувает, но на мне дядечкина доха
— дай Бог ей здоровья, легкая и хорошо греет. Сижу
в розвальнях, закуталась, ну, думаю, дуй, дуй, всё рав
но меня не продуешь. Всё-таки — ветерок всё сильнее,
просто уж настоящий ветер, и знаешь, поземка начи
нается... метет снизу сухим снегом мелким, колючим,
Кимка на облучке ногами побалтывает, а у самого лицо
снегом начинает залеплять. И дорога становится труд
ней. Хотя едем пока еще большаком, но уже чувствую,
что кобыла едва дорогу находит, иной раз и сбивается — ткнется в сторону, а там прямо сугроб.
Мать вздохнула.
— Да, это опасно. Помню, покойный Николай Петрович ужасно попал однажды так...
— Тетечка, я с детства знаю этот рассказ и всегда в метель вспоминаю. Это еще когда он молодым инженером был?
— Да, поехал, и недалеко, и заблудились они с
кучером. Всю ночь проплутали, друг друга в метели
потеряли, и лошадь. Николай Петрович утром оказался
на заборе, около нашего же дома, а кучер забрел в
овраг, его позже нашли.
Ксана слушала теперь с расширенными глазами. Обычная вялость ее ушла.
— Что же кучер-то? спросила тихо. Мать спокойно ответила:
— Замерз. Да и Николай Петрович чудом спасся.
— Тетечка, вот именно чудом... Ты подумай, едем
мы с Кимкой по большаку, метель уже по-настоящему
разыгрывается, и там за Климухиным поворот, зна
ешь, до нас, до Прошина еще верст десять. Вот мы и
едем — ну, что за езда, кобыла просто шагом бредет...
Вижу, Кимка начинает беспокоиться. «Куда там, к ле
шему, чего поехали... чего? К лешему!» Знаешь, как он
всякую чушь порет. «Кимка — говорю — нам бы по
ворота не пропустить». «Не пропустить, не пропу
стить... кол ему в хрен, ищи тут, где вертать... ищи
сама, где вертать». Одним словом, начинает злиться.
Только вдруг догоняют нас другие розвальни — и
представь, лошаденка небольшая, а бежит трухом до
вольно таки прилично. В розвальнях для здоровя мужчины, легень
кий, мне показалось, вроде мужичка, и очень так про
сто, по цельному снегу нас обгоняет — не провали
вается. За ним и наша кобыла встрепенулась. Знаешь,
как всегда лошадь за лошадью. И он нас как раз на
этот поворот вывел, мы свернули, но тут кобыла наш* отстала — он как явился внезапно, так и исчез, просто одна белая мгла перед глазами и метель воет, воет, теперь уж разыгралась как следует. Кобыла едва бредет да, это наш проселок, но заметён еще больше, чем большак. Кимка ругается, снег во всю лепит, и я чувствую, что скоро начнет смеркаться. Вот наконец кобыла чуть что не по брюхо вязнет — то ли так проселок занесло, то ли мы его вовсе потеряли, одним словом дело совсем дрянь.
Собачка остановилась, даже слегка задохнулась. Всегдашний ее румянец стал еще ярче. Она глотнула чаю, продолжала: «Господи», думаю, «неужели нам тут и погибать? Ну просто вот так в метели?». Стала молиться. «Поддержи, укрепи, настави, не покидай меня, Христе Боже! Матерь Пречистая! Николай Угодник!». А кобыла вовсе остановилась. Тяжко дышит, пар от нее валит, и ни тпру, ни но... Кимка соскочил, меня даже стал ругать. «Из-за тебя тут околевать будем...».
Я бы в другое время прямо по шее его треснула, он бы своих не вспомнил, но тут не до того. Молчу, только про себя шепчу: «Помоги... поддержи, не остави...».
Так вот мы и стоим в чистом поле и метель нас заносит. Не могу сказать, сколько это было, я вроде как во сне находилась, или в дреме какой. Только вижу, опять настигает нас кто-то. И опять мимо нас та же лошаденка, в розвальнях старичек... но теперь не торопится. Ничего нам не говорит и мы тоже точно оцепенели, просто только на него смотрим. Кимка утих. Сел на облучек, возжами тронул, кобыла двинулась, шагом пошла — старичек в розвальнях впереди, мы за ним. И довольно легко, сразу путь оказался, кобыла шагает себе, а куда — Бог весть. Старичек иной раз пропадает из глаз, иногда вот он, рядом, а мы едем и едем. Наконец, деревня. Но это не Прошино, что-то
другое. Он тоже впереди нас, теперь будто трухом, рысцой.
Она замолчала.
— Ну, что же дальше? спросила мать.
Собачка не сразу ответила — задумалась. Продолжала спокойнее, но как бы в усталости.
— Деревня-то незнакомая. И в стороне. Не на нашей дороге. Да, вовремя добрались... Через полчаса и вовсе темно стало. Но на улице еще были бабы, ребятишки бегали — метель стихла. Мы заехали в одну избу, нас пустили ночевать.
— Как же деревня называется? спросила мать.
— Клементьево.
— Никогда не слыхала.
— А старичек? прошептала Ксана (сидела она вся похолодавшая, чуть не дрожа).
— Мы там рассказывали, как он нас вывел... И спрашивали. Мы то видели, как он через всю деревню проехал. А они говорят: никакого старичка в розвальнях тут не было. И никто кроме вас не проезжал.
Мать отодвинула свою чашку, надела пенснэ, не без строгости взглянула на Собачку. Взор ее как бы говорил: «Герунда».
— Просто не обратили внимания. Когда метель, так не очень-то будешь рассматривать.
— Тетечка, тихо сказала Собачка: когда мы въезжали в деревню, метель стихла. И отлично я видела, что он проехал мимо этих избенок, мимо баб и детей, а потом вдруг исчез.
Вечером мать как всегда раскладывала пасьянс. Ни о суде, ни о планах своих не заговаривала. И Собачка ее больше не спрашивала. Говорили о Москве, о Мсти
славе Казимировиче, Собачка рассказывала, как работает эрекция члена у себя в больнице. Точно бы ничего не случилось — но Собачка слишком хорошо знала «тетечку», чтобы не чувствовать, что под этими сдержанными разговорами было совсем другое.
Несколько раз входила Прасковья Ивановна. Мать вынимала ей постельное белье из комода, Ксана таинственно с нею шепталась. Всё это значило, что Собачку устраивают на ночь во флигеле — там отлично натоплено и теплее чем здесь: тут никак не нагреешь, выдувает. Слишком всё обветшало.
Чтобы не было жутко Собачке, отрядили туда спать и Ксану — она была счастлива: всё это необыкновенно. И после ужина, при месяце, под морозными звездами, поскрипывая по синему снегу валенками, отправились они на ночлег.
|
|
|